Виктор Вольский

Йорктаун, Вирджиния

Веб-сайт: volsky.us

 

ВЛАСТЬ ТЬМЫ

 

Каждый год выпадают какие-то круглые даты. Одни годовщины отмечаются пышно, под звон фанфар и гром литавр, другие упоминаются вскользь, под сурдинку, третьи стыдливо игнорируются как неприятное напоминание. К последней категории относится отмечавшееся (вернее, старательно незамеченное) в июле двадцатипятилетие публикации доклада Национальной комиссии о состоянии школьного образования.

 

Комиссия озаглавила свой доклад весьма выразительно – “Отечество в опасности”. О том, что драматизм заголовка вполне оправдан, достаточно ярко свидетельствует заключение, к которому пришли авторы доклада: “Если бы какая-либо недружественная держава попыталась навязать Америке нынешнее постыдное состояние нашей системы образования, у нас было бы полное право расценить это как акт агрессии”.

 

Доклад комиссии произвел впечатление разорвавшейся бомбы (известный социолог, сенатор-демократ  от штата Нью-Йорк Дэниел Патрик Мойнихен назвал его эффект “сейсмическим”). Содержавшиеся в нем выводы полностью опровергали расхожую формулу , закрепленную в Законе о начальном и среднем образовании от 1965 года и почитавшуюся как священная и непререкаемая истина: результаты деятельности школ напрямую связаны с затратами на образование. 

 

Напротив, комиссия установила, что эффективность образования никоим образом не зависит от уровня ассигнований, а определяющим фактором является семейная среда, в которой находятся школьники, и что кризис семьи представляет собой ключевой общий знаменатель практически всех расовых и классовых проблем. Об этом еще в 1965 году пророчески писал вышеупомянутый Дэниел Патрик Мойнихен, предупреждая, что социальная патология в негритянском гетто грозит разрастись до масштабов подлинной катастрофы.

 

Он даже позволил себе неосторожно заметить, что качество образования (определяемое по результатам стандартизованных тестов) строго коррелирует с расстоянием от школ до канадской границы – чем севернее, тем выше успеваемость учеников (при этом имелось в виду, разумеется, что чем выше широта, тем ниже в школах процент чернокожих детей).

 

Естественно, за это Мойнихена подвергли публичной порке в печати и заклеймили как расиста, перепугав выдающегося ученого на всю жизнь. Однако никто не мог оспаривать высказанную им простую мысль, что никакая школа не в состоянии компенсировать развал института семьи и вытекающую из этого деградацию общинно-уличной среды, которая служит главным каналом передачи социального капитала от поколения к поколению.

 

Истекшие 25 лет лишь подтвердили прозорливость авторов доклада “Отечество в опасности”. Несмотря на непомерные деньги, отпускаемые на цели образования, далеко превышающие аналогичные затраты во всех остальных странах мира, качество школьного образования в Америке неумолимо катится вниз.

 

Этот процесс протекает параллельно углубляющемуся социальному кризису, который характеризуется пугающими цифрами развала американской семьи вообще и негритянской семьи в особенности: 36,9% всех новорожденных и 69,9% чернокожих детей появляются на свет вне брака. А если вынести за скобки миллионы нормальных негритянских семей, принадлежащих к среднему классу, для которых подобное положение вещей нехарактерно, выходит, что в гетто показатель безотцовщины близок к 100%.

 

О том, к чему приводит подобная социальная патология, красноречиво свидетельствует статья Хелен Кадоган, помещенная несколько месяцев назад на сайте americanthinker.com. В статье под названием “Почему Шакир не умеет читать” пересказываются печальные откровения одной знакомой автора - учительницы начальных классов.

 

Размер ее класса невелик - от пяти до восьми учеников. Плюс к тому же у нее есть ассистентка. Благодаря этому детям уделяется очень много внимания, педагоги проводят много времени, индивидуально работая с каждым учеником. Но, несмотря на то, что учительница и ассистентка беззаветно преданы своему делу и работают не за страх, а за совесть, несмотря на благоприятные условия, один из  их учеников – десятилетний Шакир - не знает грамоте.

 

Причин тому множество, но главная из них – категорическое нежелание мальчика учиться. Когда ему дают задания, он всячески уклоняется от их выполнения. Он буйствует в классе, затевает драки, сквернословит, крушит все вокруг, а то вдруг ляжет головой на парту и объявит, что намерен поспать, или громко заявит, чтобы к нему не приставали – все равно он ничего делать не будет. Или же от скуки возьмется написать свое имя и целый день, высунув язык, старательно выводит на бумаге какие-то каракули.

 

Ничто на него не действует – ни посулы, ни угрозы, ни психологические приемы, придуманные хитроумными педагогами для коррекции поведения трудных детей. Даже когда его удается прельстить каким-либо заданием и он на мгновение загорается, запал быстро проходит: Шакир взвешивает, стоит ли игра свеч, и, как правило, решает, что не имеет смысла себя утруждать.

 

Учительница убеждена, что в основе такого асоциального поведения Шакира лежит осознание им самим постыдного факта, что он неграмотен, и нежелание пользоваться учебными материалами уровня детского сада, чтобы научиться читать. Он отвергает все попытки учительницы и ее ассистентки помочь ему, в его глазах принять помощь – значит опозориться перед сверстниками. Когда ему вручают домашнее задание, Шакир либо отказывается взять его домой, либо берет, но не возвращает.

 

Впрочем, даже если он понесет домашнее задание домой, прока от этого не будет: дома ему не от кого ждать помощи. У его молодой матери (ей нет и 30) четверо детей от четырех разных отцов, и она вновь беременна от своего нынешнего сожителя. Мать и “отчим”, напившись, накурившись или наколовшись, регулярно вступают в громкие перебранки, нередко переходящие в драку, и после каждой такой ссоры бойфренд обычно исчезает на несколько дней, а то и на несколько недель.

 

Отец Шакира в очередной (и наверняка не в последний) раз сидит в тюрьме. Да и что от отца толку? Когда он выйдет на свободу (надо думать, ненадолго), он все равно к сыну не вернется: у него несколько детей от разных женщин, ни с одной  из которых он в браке не состоит. Словом, в домашнем окружении Шакира нет ни одного взрослого мужчины, который мог бы принять участие в воспитании мальчика, примером или словом оказать на него положительное влияние.

 

Зыбкость бытия семьи Шакира усугубляется тем, что ей постоянно приходится кочевать. Его мать живет на вэлфер и, сверх того, получает дотацию на жилье (по пресловутой “Восьмой программе”), но не желает тратить его на квартплату. Когда очередному домовладельцу надоедает возиться со злостной неплательщицей, ее с детьми выселяют.

 

В таком случае вся семья переезжает в бесплатную (вернее, оплачиваемую государством) гостиницу для неимущих. Там они и проживают до тех пор, пока им не предоставят новую квартиру. Мать меняет номер сотовой связи (на мобильник у нее денег хватает) и вселяется с детьми и очередным сожителем по новому адресу. Затем весь цикл повторяется.

 

При каждом переезде Шакир сгорает от стыда, что он фактически стал бездомным, и больше всего боится, что о его позоре узнают на улице. Нестабильность семейной ситуации, характеризуемой регулярными переездами и повышенными стрессами, атмосфера унижения и страха, в которой ему приходится постоянно существовать, отодвигают школу в глазах Шакира на задний план.

 

У него дома нет ни книг, ни других печатных материалов. Его мать в свое время либо бросила школу, либо с грехом пополам окончила ее, но годы, проведенные за партой, не оставили следа в ее голове. Школьные дела ее не интересуют, она не проверяет содержимого ранца сына, не заставляет его делать уроки,  не оказывает ему помощи в чтении. Да, впрочем, она и сама-то читает через пень-колоду.

 

Вообще мать вспоминает о школе, где учится ее сын, лишь в тех случаях, когда ее вызывают, чтобы пожаловаться на возмутительное поведение Шакира. Тогда она, пылая гневом, мчится в школу и, не смущаясь присутствием сына, обрушивается с площадной бранью на учителей: они во всем виноваты, она доверила им своего драгоценного ребенка, а они не только запустили его, но еще и несправедливо третируют!. Иногда она в пылу негодования переводит Шакира в другую школу, чтобы вырвать его из когтей “угнетателей”. И, разумеется, в новой школе все повторяется сначала. Скандал следует за скандалом, а тем временем Шакир все так же не умеет читать.

 

В нашем поведении и выборе приоритетов огромную роль играет среда. Если ребенок растет в общине, где ценится образование, давление среды заставляет его учиться, чтобы не отставать от сверстников и не подвергаться насмешкам. Поучителен в этом отношении пример некоторых этнических групп.

 

В самой нищей еврейской семье слово “книга” произносится со священным трепетом, детей с утра до ночи понукают учиться и учиться, образование рассматривается как высшая ценность в жизни, как самая верная гарантия жизненного успеха. Неудивительно, что где бы евреи  ни получали равные возможности, они повсюду молниеносно становятся на ноги  и на протяжении всего одного-двух поколений образуют костяк интеллигенции.

 

Точно такая же картина и у китайцев, которым конфуцианство тысячелетиями прививало глубокое уважение к знаниям и неукротимую тягу к образованию. Более того, китайские дети знают, что на них возложена огромная ответственность: плохая успеваемость – позор для всей семьи, которая стоит в центре их мироздания. Стоит ли удивляться тому, что китайские студенты занимаются буквально с остервенением, и мало кто из сокурсников в состоянии выдержать с ними конкуренцию.

 

Совершенно иная ситуация в негритянском гетто, где давление среды имеет прямо противоположный вектор. Дети с самого раннего возраста знают, что учиться –  стыдно, что хорошая успеваемость в школе – символ расового предательства, а книга в руках – признак того, что ее владелец - “Орео” ( черное снаружи, белое внутри печенье – так презрительно называют негры соплеменников, стремящихся вырваться из своей среды). Тянущемуся к знаниям негритянскому подростку приходится заниматься скрытно, прячась от сверстников, чтобы избежать насмешек с их стороны.

 

И хорошо, если только насмешек. А то недолго и стать жертвой хулиганов и бандитов, которые безраздельно царят на улицах гетто. Слабых там не жалуют, а в понятие силы высокая успеваемость в школе не входит. Естественно, что сверстники Шакира не думают об образовании. Их повседневная жизнь заполнена разговорами о делах банды, драками с членами соперничающих банд, хулиганством и мелкими преступлениями, составляющими своего рода стажерство на пути к серьезному криминалу.

 

На улицах гетто на всех углах торгуют наркотиками. Из портативных стереосистем (“бумбоксов”), из открытых окон и машин оглушающе гремит ритмичная мелодекламация (назвать это музыкой язык не поворачивается) рэпа – непрерывный гимн законам джунглей и насилию. Льется кровь, раздаются выстрелы, свистят пули, истошно кричат жертвы насилия - кого-то подстрелили,  кого-то ограбили, избили. Взрослые хищники охотятся на маленьких, которые спасаются, сбиваясь в стаи. Банда заменяет им несуществующую семью, вступить в нее ждут не дождутся подрастающие дети. Шакир в десятилетнем возрасте уже стал полноправным членом уличной банды.

 

Другой жизни Шакир не знает. Единственные темы, вызывающие у него возбуждение и интерес, – кого избили, кого изнасиловали, кого посадили, кого застрелили. Нормальное существование в тихих буржуазных пригородах, где нет ни стрельбы, ни бандитских сходок, было бы для него невыносимо скучным. Он отлично знает, что его ждет, когда он вырастет, – бандитизм, поножовщина или перестрелки, торговля наркотиками и наркомания, тюрьма, скорее всего ранняя смерть (по статистике убийства составляют ведущую причину смертности молодых обитателей гетто). Так зачем ему учиться читать?!

 

И он это прекрасно понимает. Начиная с детского сада, доминантами пребывания маленького Шакира в учебных заведениях были драки, брань и стойкое нежелание учиться. Все учителя, с которыми ему пришлось иметь дело, искренне пытались ему помочь – и всем пришлось отступить, ничего не добившись: давление среды и сопротивление самого Шакира оказались непреодолимой силой.

 

По всей Америке учителям приходится иметь дело с шакирами, которые или вовсе не посещают занятия, или слоняются по коридорам, прячутся в туалетах, курят на лестничных площадках. Даже в школах, где директору каким-то чудом удается поддерживать подобие дисциплины, шакиры сидят в классе, но спят, скучают, играют в карты, либо как-то по-иному развлекают себя - только чтобы не принимать участия в учебном процессе.

 

Если он не бросит школу, если его не посадят и не убьют, настанет день, когда широко улыбающийся  Шакир, облаченный в мантию и академический колпак,  под гордыми взглядами матери, братьев и сестер торжественно проследует на сцену актового зала, где ему вручат диплом о среднем образовании – диплом, который он не сможет прочесть.

 

Половина трудных негритянских подростков бросает школу не доучившись, зато тем, кто остается, заветный аттестат зрелости гарантирован. Выгнать их политически невозможно, и учителя, которые ждут не дождутся, когда они смогут избавиться от своих безнадежных подопечных, автоматически переводят их из класса в класс. Чего стоят их дипломы, наглядно свидетельствует пример многих негритянских колледжей, чьи студенты фактически проходят заново курс средней школы, а выпускники по степени подготовки редко превышают уровень первокурсников обычных вузов.

 

А тем временем улицы гетто исправно готовят новую волну шакиров. Выросшие дети подхватывают эстафету предыдущего поколения, которое в основном рассеялось по тюрьмам и кладбищам. На протяжении своей скорее всего недолгой жизни Шакир успеет наплодить несколько детей от разных женщин и тем самым внесет свою лепту в процесс, жертвой которого стал он сам. Гетто продолжает воспроизводить себя – на горе себе и всему обществу, но на радость чиновникам, облепившим кормушку социальной помощи для обитателей дна.

 

Октябрь 2008 г.

Оставить отзыв